Даша Очерет о колониях, КГБ, марихуане и политическом влиянии.

Летом этого года Даша Очерет, советник по реформе наркополитики Евразийской ассоциации снижения вреда (ЕАСВ), провела четыре вебинара о главных составляющих современной наркополитики. По мотивам этих вебинаров мы подготовили с ней серию интервью – это последнее, где еще раз поговорили про заявленные в них темы.

АВРААМ РОДИЛ ИСААКА; ИСААК РОДИЛ ИАКОВА;

ИАКОВ РОДИЛ ИУДУ И БРАТЬЕВ ЕГО

С самого начала мы планировали поговорить о том, что происходит с наркополитикой на международном уровне и какие можно предпринять конкретные шаги для ее изменения. Но так получилось, что в предыдущих интервью вместо обсуждения каких-то практических действий мы углубились в обсуждение достаточно сложных теоретических концепций.

И я этому очень рада, потому что, на самом деле, это все дает нам ключ к понимают того, почему мы пришли именно к такому виду наркополитики, а не иному. И почему наши разумные доводы для ее реформирования чаще всего игнорируются.

Например, взять и объяснить политикам в странах, что нужно метадон выдавать людям на руки, а не заставлять их десятилетиями каждый день ходить в программу.

Именно. Наши научно обоснованные и логические аргументы не работают. И пока мы не поймем, почему они не работают, мы не сможем сдвинуться дальше.

Так, сейчас весь мир готовится к Министерскому сегменту, или встрече по глобальной наркополитике, которая пройдет весной 2019 года в Вене. И опять, здесь важно увидеть эту встречу в широком культурно-историческом контексте. То есть, прежде чем обсуждать, что мы можем там сделать, следует поговорить о формировании международной системы наркоконтроля, как она появилась и как развивалась в исторической перспективе.

Согласен с тобой. Можешь тогда рассказать про тот самый момент, когда можно говорить о рождении современной наркополитики с ее репрессивным характером?

На самом деле, современная наркополитика имеет не долгую историю. Первый международный закон по наркотикам появился в 1909 году и касался регулирования в сфере опийной торговли. Но он не был глобальным, а носил статус межстранового. То есть, это был документ международного сотрудничества, но который покрывал не все страны.

Как мы знаем, ООН была не всегда. Был какой-то орган, который выполнял тогда эту роль?

Вообще вся эта история про создание международных организаций – это все только про 20 век. То есть в начале 19 века таких глобальных организаций, которые бы касались всех стран в мире, еще не было. ООН, которая появляется только после Второй мировой войны, предшествовала так называемая Лига наций. И вот с 20-го года прошлого века она начинает также затрагивать вопросы, связанные с оборотом наркотиков. В принципе, через два года мы можем праздновать сто лет различных международных актов по наркотикам.

Ну или не праздновать, а придумать какой-то иной формат, чтобы отметить этот день.

Тут кто как решит, исходя из своего права выбора. В этом вопросе оно еще у нас есть. Так вот, в 1925 году принимается Международная конвенция по опиуму. И она затрагивает, как это ни удивительно, не только опиум, но еще и разные другие наркотики.

Собственно, что делает Конвенция - она утверждает, что должны быть некие международные правила, какими наркотическими препаратами страны могут торговать. Это касается трех препаратов – индийская конопля, или каннабис, опиум и кока. Тогда же начинают появляться различные международные органы, которые призваны следить за объемами производства, хранением и продажей этих трех препаратов. Нужно понять, что на тот момент речь пока еще не идет о борьбе с наркотиками, а только о контроле.

То есть, возникает идея, что на глобальном уровне хорошо бы знать, сколько у нас какая страна производит наркотических препаратов, сколько хранит и какие поставки осуществляются в разные точки мира?

Да. Никто еще ничего не запрещает. Дальше, в 1931 году появляется следующий международный документ – Конвенция об ограничении производства и регулирования распространения наркотических средств. И вот это очень важный для нас документ.

В 1925 году речь идет только о том, что правительства будут контролировать производство наркотических веществ, то есть речь идет о рынке. А в 1931 году уже речь идет о том, что производство должно быть ограничено медицинскими и научными нуждами.

ВСЕ ЭТО ПОХОЖЕ НА КАКУЮ-ТО РАЗВОДКУ:

НАРКОТИКИ - НЕЛЬЗЯ, НО МОЖНО ВОДКУ

Если посмотреть на эту Конвенцию как раз со стороны рынка, то можно сказать, что именно в этот момент происходит разрыв, когда наркотики перестают приравниваться к алкоголю и табаку в мире?

Не просто приравниваться, но и начинают иначе регулироваться. Понятно, что в различных странах эти изменения могли быть и раньше. Но на международном уровне это происходит в 1931 году. Алкоголь и табак по-прежнему могут производиться в любых целях и в любом количестве, хотя там тоже существовали определенные международные акты, которые регламентируют их производство и продажу. А вот производство некоторых наркотических средств с этого момента официально ограничивается медицинскими и научными целями.

Наркотические препараты можно теперь производить только для того, чтобы кого-то лечить, либо изучать их эффекты. Что это изменило в практическом плане?

Это важнейший момент в истории наркополитики, потому что Конвенция ставит запрет на рекреационное, то есть для собственного удовольствия употребление. А также на применение наркотических средств в религиозных и культурных целях.

Почему ты делаешь акцент на религиозных и культурных целях? Это разве имеет какую-то глобальную значимость и актуальность?

Возможно, сегодня это и не имеет какого-то особого значения в мире, но тогда произвело эффект разорвавшейся бомбы. Смотри, в колониальных державах, таких как Англия, Франция, Португалия, Испания и т.д., последние сотни лет традиционно и культурально употреблялись алкоголь и табак. А вот марихуана, опиум, листья коки и там другие наркотики – это все было только в колониях у местного населения.

И вот здесь мы можем себе отметить, что идет важное разделение. То, что в доминирующих над остальным миром колониальных странах употребляется – это одна история. И это все можно использовать для рекреационных целей, то есть для удовольствия. А новые на тот момент психоактивные вещества - новые для европейцев и для тех европейцев, которые составляют основу появившейся американской нации – такие, как опиум, кока и марихуана, могут быть произведены и использоваться только для медицинских и научных нужд.

В 1936 году Лигой наций принимается еще один документ - Конвенция о пресечении незаконного оборота опасных наркотиков. То есть, получается, что когда 1931 году ограничили производство медицинскими и научными целями, то тем самым породили нелегальный рынок и преступные сообщества, которые его обслуживали.

Возник этот рынок как раз для обеспечения потребностей людей в наркотических веществах в немедицинских и ненаучных целях. И соответственно им тоже нужно было заняться?

В 1936 году впервые появляется понятие накропреступность, и действия, связанные с наркотиками, которые начинают относиться к международным преступлениям.

Та же самая логика прослеживается после войны в действиях и в принятых конвенциях ООН по наркотикам. Получается, ничего нового система ООН по сравнению с Лигой наций не придумала?

В 1939 году начинается Вторая мировая война. После нее все эти документы и организации, в том числе Лига наций, уже теряют свое значение. Но ненадолго. В 1945 году у нас создается система ООН. С появлением ООН воцаряется эпоха международного наркоконтроля, в которой мы существуем и сегодня.

ООН повторяет ту же самую логику, которая была у Лиги наций. И повторяет ту же самую историю по наркотикам, которая уже была пройдена перед войной. Но только в этот раз с бОльшим объемом документов, комиссий и комитетов.

Уже в 1953 году, то есть еще до принятия Единой конвенции по наркотическим средствам 1961 года, появляется Акт по ограничению и регулированию выращивания мака, который повторяет, собственно говоря, запрет на его медицинское использование. То есть, ООН сразу берет на вооружение принцип, что наркотические средства, не традиционные для культуры колониальных стран, должны быть ограничены медицинскими и научными целями.

И дальше уже каток поехал по давно проложенному Лигой наций маршруту?

Усовершенствованный каток. Если раньше мы видим, что в документах фигурируют только опийный мак, конопля и листья коки, то Единая конвенция о наркотических средствах 1961 года берет под международный контроль уже 119 наркотических средств.

Конечно, это связано с развитием химической промышленности и с тем, что появляется все больше и больше синтетических аналогов традиционных веществ. Тот же самый метадон уже был синтезирован к 1961 году. Однако в основном все-таки речь идет о различных формах наркотических средств, которые делаются на натуральном сырье.

Почему Конвенция 1961 года называется «единая», в отличие от последующих документов ООН?

Потому что в некотором смысле она отменила все международное регулирование в области наркотических средств, которое было до нее.

Что еще интересного в кавычках сделала эта единая Конвенция?

Она ввела в систему регулирования Комиссию по наркотическим средствам, или United Nations Commission on Narcotic Drugs (CND), которая ежегодно собирается в марте в Вене. В это же время создается и специализированное учреждение ООН - Международный комитет по контролю над наркотиками, или International Narcotics Control Board (INCB).

Дальше была Конвенция о психотропных веществах 1971 года.

Тоже интересная штука. Нам свойственно видеть новое в том, что происходит сегодня. А на самом деле ничего нового не происходит. Мы говорим о том, и совершенно справедливо, что жесткие меры по контролю за оборотом наркотиков 10-15 лет назад спровоцировали появление страшных и ужасных новых психоактивных веществ, или НВП. Но ничего нового в этом нет.

Именно по той же самой причине в 1971 году была принята Конвенция о психотропных веществах. Потому что за 10 лет, начиная с 1961 года, то есть после принятия Единой конвенции о наркотических средствах и установления контроля за 119 наркотиками, на рынке появляется огромное количество новых психоактивных веществ.

60 лет логика остается та же самая. Сначала на международном уровне что-то запрещается и ограничивается. Это порождает черный рынок. А он уже формирует новые виды психоактивных веществ, которые не запрещены. Их запрещают, и все заново.

И, наконец, третья конвенция ООН по наркотикам?

В 1988 году появляется Конвенция о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ с фокусом на организованную преступность. И здесь мы снова видим ту же самую логику, что и у Лиги наций. Сначала запрещаем рекреационное использование, потом начинаем заниматься международной организованной преступностью.

ХОЛОДНАЯ ЛУНА, ХОЛОДНАЯ…

Но надо понимать, что все события, о которых ты говоришь, происходят еще и на фоне глобальных политических процессов. Взять хотя бы «холодную войну» между такими геополитическими титанами, как США и СССР. Это как-то повлияло на репрессивный характер современной наркополитики? Или это процессы, которые между собой никак не связаны?

Да, действительно, в то время происходят определенные боевые действия так называемой «холодной войны». Идет противостояние между США и странами Западной Европы с одной стороны и СССР и странами Восточной Европы - с другой.

Что тут для нас может представлять интерес?

Я уже 20 лет работаю в снижении вреда, и последние лет 15 я периодически слышу одну историю. Она о том, что развал СССР, который формально произошел в 1991 году, самым непосредственным образом повлиял на усиление борьбы с наркотиками во всем мире.

Я пыталась найти какие-то исследования на эту тему, но смогла. Может быть, просто плохо искала. Поэтому все, что я сейчас скажу, это не результат каких-то научных изысканий, а существует больше на уровне частного мнения и «желтой» прессы. Но мне все равно кажется, что это нужно добавить в наш разговор.

Суть в следующем: десятилетиями спецслужбы СССР с одной стороны и США - с другой наращивали потенциал, чтобы ловить шпионов и проводить различные секретные операции. Как в своих странах, так и за их пределами. По ресурсам - это огромные бюджеты, техническое оснащение, персонал, широкая агентурную сеть. И объем финансирования спецслужб по обе стороны железного занавеса естественно с каждым годом только нарастает.

Дальше приходит 1991 год, и холодной войны больше нет. И бороться не с кем.

А люди, которые всем этим занимаются, рискуют остаться просто не у дел. В этой ситуации потери врага они могут лишиться - я не люблю слово власть, потому что оно какое-то абстрактное, но вот работы, денег, положения и всего остального - вполне реально. И в этих условиях одна и та же система по обе стороны океана вынуждена резко перестраиваться. На первом этапе она находится в поиске, чем бы ей таким заняться, чтобы доказать свое право на существование.

Звучит тревожная музыка...

В конце концов, как ты уже понял, они переключаются в том или ином варианте на борьбу с наркотиками. Опять же - как в своих странах, так и за их пределами. Потому что для борьбы с наркотиками можно использовать все ту же систему и ресурсы, как и во время «холодной войны». Это штатные сотрудники, агентурная сеть, бюджеты и т.д.

Повторюсь, я не нашла какого-то документального подтверждения этой теории, но, я думаю, определенная логика в этом есть. По крайней мере, после развала СССР мы видим, что Управление по борьбе с наркотиками США, или Drug Enforcement Administration (DEA), начинает развиваться достаточно мощными темпами. Что касается России, судя по тому, каким образом там шло перекраивание системы, как менялась служба наркоконтроля и какие ей передавались полномочия - очевидным кажется, что это продолжение того, что делало КГБ, борясь с врагами народа и с инакомыслием в Советском Союзе.

В США еще несколько лет назад штат DEA был порядка 40 тысяч человек. В России Федеральная служба по контролю за наркотиками состояла из 70 тысяч человек. Это действительно очень большие государственные системы.

Когда говорят о «холодной войне», то имеется в виду не только противостояние между СССР и США, но и еще и та политика, которую США проводила в отношении стран Латинской Америки. Так вот, до момента перестройки системы наркоконтроля, о которой мы говорим, всего 4% от финансовой помощи США Латинской Америке шло на борьбу с наркотиками, а потом за год эта статья расходов резко подскочила до 20%.

То есть 20% всего финансирования, которое США дает в Латинскую Америку, идет на так называемую борьбу с наркотиками?

Это очень условная финансовая помощь. Под ней фактически понимается ввод вооруженных людей с достаточно широкими полномочиями на территорию других суверенных государств. Предлог такой - мы не с вашей страной воюем, а с наркокартелями. Боремся не с вашими гражданами, а с международной наркопреступностью.

КАК ПОССОРИЛСЯ ИВАН ИВАНОВИЧ С ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ

Да, можешь объяснить, на каком основании оказывается эта так называемая международная помощь? Помимо трех конвенций, есть еще какие-то документы в системе ООН, на основании которых строятся действия различных государств в рамках заданной репрессивной наркополитики?

Те, кто правами человека занимается, знают, что есть огромное количество самых разнообразных документов в системе ООН. Но базовым все-таки остается Всеобщая декларация прав человека, у которой есть два основных подзаконных документа. Это Пакт о гражданских и политических правах и Пакт по экономическим, социальным и культурным правам. И оказывается, то, что этих документов два, и то, что гражданские и политические права и экономические, социальные и культурные права разделяются – это тоже все результат холодной войны.

Это тоже теория, у которой нет научного подтверждения?

Нет, тут уже исторический факт. За Пактом о гражданских и политических правах стоят США. Именно они в 50-е годы выступали за его принятие. По своей сути, он во многом повторяет американский Билль о правах и написал очень понятным языком.

Суть этого Пакта в том, что даже если правительство моей страны, не говоря уже о полиции и т.д., нарушает мои права, то я имею право на защиту. И государство обязано мне эту защиту предоставить. Если подобная защита мне не предоставляется, то тем самым государство нарушает данный Пакт. Все это очень четко там прописано.

Смотрим на Пакт по экономическим, социальным и культурным правам. Он был инициирован, как я сама недавно узнала, СССР. Отличие этого Пакта от предыдущего в том, что на государство не накладывается никаких жестких обязательств. Оно должно предпринять какие-нибудь шаги и сделать что-то в «максимальных пределах, имеющихся у него ресурсов». А если у него таких ресурсов нет, то и делать оно ничего не будет. Или, как любит Россия добавлять во все документы фразу «с учетом национального законодательства». То есть, белое - это белое, но, если с учетом национального законодательства белое - это черное, то пусть так оно и будет. И это, безусловно, размывает саму идею Пакта.

Первоначально речь шла о том, что должен быть принят один пакт, но в итоге было принято оба пакта в 1952 году. И они имеют равное значение. В этой битве кита со слоном не победил никто.

Какое отношение эти пакты имеют к современной наркополитике?

Тем, кто пытался читать документы, которые принимает Комиссия по наркотическим средствам, очевидно, насколько их текст похож на Пакт по экономическим, социальным и культурным правам. То есть, они запутаны настолько, что нужно иметь специальное образование, чтобы понять, о чем там написано. И это прямое наследие СССР.

Этот размытый язык, конечно, показывает озабоченность Cоветского Cоюза вмешательством международного сообщества во внутренние дела. И это мы видим до сих пор у его приемника, когда стоит произнести слово метадон или заместительная терапия в марте в Вене, как тут же появляется табличка Российской Федерации и какой-нибудь российский дипломат, который говорит: «Только после этого добавьте - с учетом национального законодательства».

Хотя все документы международного права должны быть более важными и значимыми по сравнению с национальными, сначала СССР, а потом и Россия защищают свои внутренние дела. Это то, что мы имеем сегодня, и что во многом объясняет, почему Россия все равно продолжает делать то, что она хочет, несмотря на международное право.

О ЦВЕТОВОЙ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ ШТАНОВ

Что происходит после принятия третьей конвенции по наркотикам?

Новых конвенций, слава богу, больше не принимается. Но с 1998 года начинают проходить глобальные встречи высокого уровня, на которых принимаются стратегические решения глобального масштаба. Так, на Специальной сессии Генеральной ассамблеи ООН 1998 года был достигнут консенсус в отношении глобальной цели ликвидации наркотиков во всем мире.

То есть, цель наркополитики во всем мире с 1998 года – ликвидировать наркотики?

Да, но уже на Встрече высокого уровня в 2009 году государства признаются, что у этой цели были «непреднамеренные и катастрофические последствия – эпидемия ВИЧ и гепатитов, криминализация, разгул коррупции, формирование и усиление теневой экономики». Но, тем не менее, вновь подчеркивается, что «уничтожить наркотики на всей планете» - это прекрасная цель. Просто государства плохо старались, чтобы ее реализовать.

Смех в зале, как обычно пишут в таких случаях.

Но смотри, что происходит. С одной стороны, в официальном документе, который был принят в 2009 году, это вот так все и написано. С другой, на тот момент становится понятно, что большинство стран Евросоюза, плюс Канада, Австралия и еще кто-то выступают против. Они еще не утверждают, что цель – плохая. Скорее, говорят о том, что непреднамеренные последствия настолько плохи, что видимо с этой целью что-то не так. Тогда же появляется такой термин, как «нарколиберальное лобби», которой Россия берет себе на вооружение и с удовольствием использует.  

Дальше 2016 год. Проходит опять Специальная сессия Генеральной ассамблеи ООН. Решили проводить это мероприятие по следующей причине - раз есть такое разделение стран по вопросам, связанным с наркотиками, так, может, разногласий по поводу основной цели глобальной наркополитики за 7 лет стало больше. И, может быт, сейчас их вес будет достаточно велик, чтобы наконец сказать, что цель мира без наркотиков изначально дурацкая для международной наркополитики. Целью должно быть – сохранение здоровья, уменьшение страданий, развитие системы помощи и т.д.

И хотя было очень много разговоров о возможном чуде, о смене основной направленности международной наркополитики в сторону чего-то адекватного, но итог дискуссий оказался таким - «мы не будем оспаривать Конвенции ООН по наркотикам или концепцию «мира, свободного от наркотиков». Ничего особо перспективного тогда не произошло.

На фоне того, что страны разделились, и некоторые в нарушение всех конвенций уже проводят реформы своей наркополитики – Португалия, Чехия, Канада и т.д., необходимо в принципе понять, как международные права и международные документы влияют на то, что происходит на локальном уровне.

Тут это все видно на примере каннабиса. Ведь в последние годы ситуация с марихуаной изменилась очень сильно. Во многих странах и даже в ряде штатов США она становится все более легальной. И этот процесс уже не остановить.

Если посмотреть на него с точки зрения твоего вопроса, то на глобальном уровне еще в 2004 году на Генеральной ассамблее ООН было принято решение провести глобальное исследование по каннабису. Подготовить доклад и наконец уже решить, марихуана - это вообще хорошо или плохо. В 2006 году такой доклад появился под названием «Каннабис: почему это важно». Там так аккуратно написано, что есть некая медицинская ценность некоторых соединений в каннабисе. И, в общем-то, все.

В 2009 году на Встрече высокого уровня этот вопрос вообще не был отражен в итоговом документе. Как будто каннабиса не существует. В 2016 году – та же самая ситуация. Я вот от Встречи высокого уровне 2019 года не ожидаю, что легализация каннабиса будет обсуждаться, но мало ли – вдруг все же что-то произойдет.

Вот здесь и возникает вполне логичный вопрос - следуют ли международным рекомендациям те, кто эти самые рекомендации проектирует и принимает?

Когда я была в 2009 году на заседании Комиссии ООН по наркотическим средствам в Вене, я услышала выступление какого-то человека, сейчас не помню уже, кого именно. Он искренне и эмоционально говорил о том, что мы же принимаем политическую декларацию не для Канады и США, потому что Канада и США все равно делают то, что считают нужным. Им от этой декларации ни холодно, ни жарко. А мы принимаем эту декларацию для развивающихся стран, потому что именно в них можно добиться каких-то изменений.

Я никогда не думала об этом до его выступления. Мне всегда казалось, что США и Канада так бьются с Россией по вопросу того же метадона, потому что это напрямую касается их национальной политики. Но я поняла, что это не так. Те, кто проектирует международные рекомендации, сами им не следуют. Это сильные страны, которые самостоятельно определяют свою внутреннюю политику.

Что это за страны? Это же не только США, Канада и Россия?

Разделим страны на две группы. Пусть будут страны группы А - это страны, которые на международном уровне работают над текстом резолюции или декларации и годами спорят по поводу каждой запятой. Это Россия, США, Евросоюз и Канада. И там еще пару стран можно добавить в этот список. Эти страны делают все, что хотят, на своей территории. Они могут легализовать марихуану, независимо от того, что было принято на международном уровне, как это сделала Канада. Могут жестко криминализовать, как Россия, или декриминализовать наркотики, как Португалия.

Страны группы А предоставляют финансирование каким-то другим странам. США, как я уже говорила, оказывают финансовую помощь Латинской Америке. Россия имеет финансовое влияние на Беларусь, Кыргызстан, Армению, Казахстан и т.д. И это объясняет, почему там все наши попытки адвокации чаще всего оказываются неудачным.

Бьются страны группы А за свое политическое влияние над странами группы Б. Если мы посмотрим именно в плане наркотиков, то группа Б либо вообще игнорирует международные процессы и не посылает делегации в Вену, ограничиваясь участием одного-двух представителей посольства, которые во время встреч в основном молчат.

Либо они просто присоединятся к другим странам. И здесь можно что-то делать. Например, чтобы Кыргызстан не к России присоединился, а к США. Но этим нужно долго заниматься. Смысл всего этого в том, что в итоге они получают финансирование и разрешают проводить пилотные проекты у себя в стране. Не то, что они говорят – вы дайте нам денег, и мы сделаем у нас тут заместительную терапию, нет. Они разрешают на международные деньги провести у себя пилотные программы в соответствии с международными рекомендациями.

Допустим, международное сообщество принимает какую-то резолюцию или декларацию. Как понять, на мою страну это окажет влияние или нет?

Это опять вопросы про группу А и группу Б. Здесь можно задать себе несколько вопросов – играет ли моя страна ведущую роль в этой дискуссии? То есть, лоббирует ли она какие-то поправки, поднимает ли руку, когда что-то обсуждается? Да или нет? И эта информация у нас есть. В нашем регионе всего две страны, если мы говорим о странах бывшего Советского Союза, регулярно занимаются этим - Россия и иногда Украина. Но если со стороны России – это влияние, то со стороны Украины – какая-то, я бы сказала, проба пера, начальные попытки выстроить свои позицию и ее озвучить. Если страна играет значимую роль в дискуссии, то, скорее всего, никакого эффекта от принятых международных норм там не будет.

Второй момент – получает ли страна международное финансирование или она страна-донор? Вот Российская Федерация – это страна-донор. Если она страна-донор, то никакие деньги к ней не придут на международном уровне, чтобы внедрить хотя бы пилот по налоксону, заместительной терапии или альтернативам тюремному заключению. Если же Казахстан, Таджикистан, Молдова и т.д. все еще получают международное финансирование на реализацию каких-то программ по здоровью, то да, есть шанс, что при нашей адвокации в работе над новыми международными резолюциями эти страны выиграют в конечном итоге от того, что там будут какие-то адекватные вещи написаны. Потому что потом под эти международные резолюции и декларации можно получать финансирование на пилотные проекты.

Еще как можно понять, будет ли в стране толк от этих резолюций?

Ответив также на вопрос - была ли моя страна колонией или метрополией до недавнего времени? Мы все еще живем в постколониальном мире. Еще совсем недавно, до второй мировой войны, мир у нас делился условно на две части - метрополии и колонии. Вот есть империя - это метрополия, и у нее есть колонии – то, что было присоединено. Мы часто удивляемся, почему Глобальный фонд дает деньги в основном в страны Африки. Но это просто объясняется постколониальной моделью международной помощи, которая так работает уже много столетий. То же самое происходит и в нашем регионе. Поскольку все постсоветское пространство является бывшей колонией России, то Россия, соответственно, всех и финансирует.

Этот разрыв между англоязычным и русскоязычным колониальными мирами до сих пор остается и определяет политическую повестку. Преодолеть его с нашими микроскопическими в этих масштабах ресурсами на наркополитику невозможно. И тут важно, чтобы мы понимали ту сложность ситуации, в которой мы продвигаем наши идеи.

МЕСТО ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ

И вот в 2019 году пройдет очередная Встреча высокого уровня в Вене. Что от нее можно ждать?

Какую-то новую декларацию, насколько нам известно, принимать не будут. Новая декларация – это какая-то новая цель. Мы бы хотели, конечно, чтобы они приняли декларацию, где цель – улучшение здоровья людей, употребляющих наркотики. Но нет, этого не будет. Нового плана действий, скорее всего, тоже никакого принято не будет. Думаю, встреча ограничится резолюцией.

Тогда зачем о ней вообще разговаривать?

На мой взгляд, эта встреча все-таки важна для нас. Потому что международное регулирование в области наркотиков, которое меняется за счет резолюций и деклараций и которые принимаются как раз в Вене во время работы Комиссии по наркотическим средствам, а также то международное финансирование, которое следует за их принятием, приводит в наши страны какие-то пилотные проекты. Это пилоты программ заместительной терапии, профилактики передозировок и т.д., которые появились не на пустом месте.

Вот, например, с нашим участием и по нашей инициативе была принята резолюция по налоксону. Это вынудило систему ООН впоследствии дать рекомендации по поводу выдачи налоксона на руки людям, употребляющим наркотики. Именно поэтому сейчас есть подобные программы профилактики передозировок в Центральной Азии, которые финансируются не только от частных доноров, но и на более высоком уровне.

Какие требования необходимо озвучить на встрече в 2019 году?

У нас, как у гражданского общества, к странам-участницам этой встречи должны быть четкие требования. Во-первых, отойти от цели «мир без наркотиков». Это совсем уже устарело, и пора избавляться от этого языка. В-вторых, полноценно оценить воздействие наркополитики на цели ООН в области укрепления здоровья, прав человека, устойчивого развития, мира и безопасности. И, в-третьих, покончить с карательными подходами и приоритизировать жизнь и здоровье людей. Когда у нас на руках будет черновик резолюции мартовской встречи, тогда мы сможем более четко сформулировать наши требования.

Тогда готовимся к этой встрече. И может ты подведешь какие-то итоги всего того, о чем мы с тобой говорили на протяжении этих четырех вебинаров и интервью? Ведь в целом мы говорили как раз о том, в какой точке мы все сейчас находимся, и что нам делать дальше.

Если кратко, то политика в отношении наркотиков формируется с помощью множества пересекающихся и противоречивых концептуальных рамок, включающих в себя здоровье населения, криминологию, экономику, право и права человека, постколониальные исследования. На самом деле, еще много чего другого, но именно эти моменты, которых нам слегка удалось коснуться во время наших вебинаров и интервью, оказывают влияние на базовые решения, принимаемые в сфере наркополитики. Как на международном уровне, так и на уровне стран.

Знания, полученные в результате исследований, относящихся к различным областям, школам, культурам и странам, противоречат друг другу. В мире нет консенсуса по ключевым определениям и теориям в области наркополитики. В том числе по праву на употребление наркотиков, о чем мы говорили в прошлый раз. Результатами научных исследований, раз они так противоречивы, довольно сложно оперировать. В результате этого политический дискурс имеет большее влияние на принимаемые решения в наркополитике, чем научные исследования.

Важно понимать, что за всеми сегодняшними установками есть история, как и почему они были сконструированы и внедрены на политическом уровне и в общественном сознании. Чтобы преодолеть эти установки, нам нужно понимать их происхождение - читать, анализировать и не принимать ничего на веру.

Текст: Александр Левин

Даша Очерет о свободе выбора, кровавых режимах и употреблении для удовольствия.

Летом этого года Даша Очерет, советник по реформе наркополитики Евразийской ассоциации снижения вреда (ЕАСВ), провела четыре вебинара о главных составляющих современной наркополитики. По мотивам этих вебинаров мы подготовили с ней серию интервью – это третье, где еще раз поговорили про заявленные в них темы.

БЕЗЛИМИТНЫЙ ТАРИФ «ПРАВО НА КАЙФ»

Даш, тема нашего сегодняшнего разговора абсолютно дискуссионная – это права людей, употребляющих наркотики…

Это действительно так, тема спорная. Потому что тут нет однозначного ответа на вопрос, который ты мне не успел даже задать - о каких же правах мы можем говорить.

Разве есть какие-то разные права человека? Одни «правее» других?

То, что люди имеют неотъемлемое право использовать какие-то психоактивные вещества, чтобы менять собственное сознание, некое в кавычках «право на кайф» – это одна точка зрения. То, что такого права у них нет, но есть базовые права человека, которые не должны нарушаться и по отношению к потребителям наркотиков – другая.

Подожди, я не понимаю, зачем вообще разделять эти две вещи. Как мне кажется, «право на кайф» входит в базовый пакет прав «просто человека». И тогда получается, что у «просто человека» есть «право на кайф», а не у потребителей какие-то дополнительные права.

Очевидность, что это одно и тоже, даже у многих экспертов в области прав человека вызывает сомнение. Как раз поэтому и важно понять, что именно мы должны отстаивать.

Тогда, может, поговорим о том, что ты понимаешь под «правом на кайф»?

Вот это вот «право на кайф» я не случайно взяла в кавычки. Я впервые услышала про концепцию прав человека применительно к сфере наркополитики, кажется, в 1999 или в 2000 году. Я работала тогда в организации «Врачи без границ-Голландия», и у нас был проект региональных тренингов по снижению вреда. Русскоязычной информации тогда по таким темам, как ВИЧ, снижение вреда и наркотики, не было никакой. Но, к счастью, мы имели достаточно много ресурсов для того, чтобы переводить на русский разные англоязычные статьи и пособия. Мы этими ресурсами прекрасно пользовались и создавали русскоязычную библиотеку.

И вот в какой-то момент к нам в руки попала книга, которая называлась «Right to use» («Право употреблять»). И там как раз обсуждался вопрос, с точки зрения международного права есть ли такое право употреблять наркотики или нет. Уже не помню, к какому выводу приходил автор этой книги, но я запомнила нашу дискуссию о том, как назвать эту книгу в русском переводе. В итоге мы назвали ее «Право на кайф», потому что речь в ней шла, конечно, о праве на использование наркотиков именно с целью получения удовольствия.

Так есть это самое «право на кайф»? Можешь дать сразу спойлер?

Спойлер уже прозвучал в самом начале нашего разговора. Он в том, что однозначного ответа на этот вопрос до сих пор нет. Есть несколько точек зрения, и все они имеют свою аргументацию. У правозащитных организаций она своя, у правоведов и юристов – другая, у сообщества людей, употребляющих наркотики – третья, что и понятно.

КРОВЬ МОЯ ЧИЩЕ ЧИСТЫХ НАРКОТИКОВ

Расскажи, пожалуйста, сначала про точку зрения сообщества на этот вопрос. «Право на кайф» в этой интерпретации не подлежит сомнению, насколько я понимаю?

Да, и начну я с позиции INPUD, Международной сети людей, употребляющих наркотики. Тут я основываюсь на уже довольно старом интервью с предыдущим директором INPUD Элиотом Альберсом. А также на документе INPUD, который объясняет видение организации относительно прав человека в сфере наркополитики.

И здесь интересно следующее. На самом деле, процентов 80 документа – это все равно не обсуждение права на употребление наркотиков, а того, как нарушаются социальные права людей, употребляющих наркотики, каким образом существующая карательная наркополитика ограничивает доступ к обезболивающим и т.д. То есть такой достаточно традиционный и привычный разговор о наболевшем.

Но все же Элиот Альберс свое интервью и соответственно позиционный документ INPUD начинают с того, что у людей есть некое неотъемлемое право делать выбор. И в том числе выбор, какие психоактивные вещества употреблять. То есть с этой точки зрения у меня есть свобода выбора. Использовать для того, чтобы как-то поменять свое состояние, алкоголь или табак, или же - марихуану и героин. И именно его ограничивает и, с точки зрения INPUD, делает это в нарушение прав человека и Всеобщей декларации прав человека, запрет на употребление наркотиков.

А дальше, как мне кажется, следует очень важный момент, который затрагивает Альберс и на котором базируется позиция INPUD. Это такой краеугольный камень современной наркополитики в большинстве стран. Заключается он в том, что в результате нарушения права на употребление наркотиков само существование людей, употребляющих наркотики, становится преступлением.

То есть идет перенос с определенного поведения на того, кому оно принадлежит. Я в этой связи вспоминаю главную рекомендацию всем родителям. Ругать и критиковать не ребенка, а его поступок.

Или, допустим, перехожу я дорогу на красный свет. Да, меня могут оштрафовать, но это никак не криминализует и не характеризует меня лично как преступника. Я не начинаю сразу относиться к какой-то группе «людей, которые перебегают дорогу на красный свет». Общество и государство не говорит, что от нас нужно срочно защитить детей или снизить нашу популяцию в обществе. Хотя на самом деле, уровень смертности от дорожно-транспортных происшествий в значительной степени превышает вред от наркотиков, который мы имеем на сегодняшний день в большинстве стран мира.

При этом, когда мы смотрим на наркополитику таких стран, как Россия, США и иже с ними, мы все равно видим, что люди, употребляющие наркотики, воспринимаются как нежелательная часть общества. Это означает, что человек, рожденный свободным и не важно по каким причинам попавший в эту группу людей, употребляющих наркотики, по сути лишается права на существование. То есть по факту рождения он как будто бы не такой равный по отношению к остальным людям. И поэтому его лучше бы и не было на свете или хотя бы таких людей стало меньше.

КТО ДРУГ, КТО ВРАГ, А КТО ПРОСТО ТАК

Какие есть еще взгляды на этот вопрос? Например, у классических правозащитных организаций. Есть такое «право на кайф», право на употребление или нет?

Если мы говорим про права человека, то в сознании, конечно, первой всплывает организация - Human Rights Watch (Хьюман Райтс Вотч). И у них есть как раз позиционный документ по наркотикам. Human Rights Watch – одни из первых, кто такую позицию сформировал.

В чем их позиция заключается?

Так, они однозначно выступают против криминализации употребления наркотиков. То есть, запрета в виде криминальных санкций.

С точки зрения прав человека, почему криминализация - это плохо?

Потому что криминализация употребления наркотиков невозможна без вмешательства в частную жизнь, а значит, криминализация снижает значимость права на неприкосновенность частной жизни. А это очень важная правозащитная концепция. То, что делаю я лично и что не отражается на окружающих меня людях - неприкосновенно. Это никого – в смысле полицию, государство и так далее – не должно волновать. Но криминализация наркотиков привела к тому, что вопросы неприкосновенности частной жизни в значительной части стали вообще не значимыми.

То есть, у нас ребенок пришел в школу, и мы ему сделаем тесты на наркотики. Желательно, начиная с первого класса, потому что дети все раньше и раньше начинают их как будто бы употреблять. Человек устраивается на работу, и мы его обяжем принести справку, состоит ли он на наркологическом учете. Вот это все касается вопросов нарушения неприкосновенности частной жизни. И на самом деле является повсеместно распространенным явлением. И Human Rights Watch делает на этом акцент.

Также право на здоровье. Мы видим, что решения в области наркополитики принимаются зачастую с позиции и интересов некой общественной безопасности и борьбы с терроризмом и организованной преступностью. И это становится более значимым, чем право на здоровье. Классический пример здесь – ограничение на использование опиатных обезболивающих средства для людей, допустим, страдающих онкологией или какими-то другими заболеваниями, где есть хронические боли. И чтобы якобы препятствовать попаданию этих микроскопических количеств морфина на черный рынок, людям до последнего не назначают опиоидные анальгетики. А если и выписывают, то всегда в недостаточном количестве, с огромными проблемами для пациента, для его семьи и для всей системы здравоохранения. Это все и нашего региона касается, конечно.

На чем еще делает акцент Human Rights Watch?

Что криминализация поддерживает организованную преступность и коррупцию. И, с другой стороны - что криминализация используется в качестве предлога для несоразмерного наказания, пыток и казней. До сих пор во многих странах продажа наркотиков является основанием для смертной казни. И очень долгое время единственная четкая позиция, которая была у правозащитных организаций по наркотикам, была связана как раз с требованием ее отмены. Они исходят и того, что тяжесть любого преступления, связанного с наркотиками, все равно недостаточно высока, чтобы оправдать применение смертной казни.

А что касается «права на кайф»?

Никакой дискуссии о том, есть ли у человека право употреблять наркотики или нет, я в документах Human Rights Watch не видела. Как нет и четко обозначенной позиции по этому вопросу.

Наряду с Human Rights Watch, когда речь заходит о правозащитных организациях с мировым именем, я сразу вспоминаю еще одну организацию - Amnesty International (Международная амнистия).

У Amnesty International позиция по наркополитике тоже есть. Они долго ее готовили - около двух лет, внутри организации было много споров. И вот, наконец, в июле этого года официально ее опубликовали.

Опять-таки, они уверены, что смертную казнь за преступления, связанные с наркотиками, назначать нельзя. Также они выступают против обязательного или принудительного лечения наркозависимости. Это все, с точки зрения Amnesty International, нарушает международное законодательство.

Они считают, что наркотики нужно декриминализовать, причем не только употребление и хранение, но и культивирование. Плюс, и это не может не радовать, что нужно декриминализовать также и ненасильственные преступления. То есть, в нашем контексте – это, например, кража, совершенная человеком с целью того, чтобы добыть деньги на наркотики. Людей не надо за это сажать в тюрьму, а необходимо принять какие-то альтернативные меры, чтобы они их не совершали.

СИСТЕМА СООБЩАЮЩИХСЯ СОСУДОВ

Понятно. То есть глобальные правозащитные организации стараются пока обходить эти вопросы. Но тут интересен был бы даже не сам факт подобной позиции, хотя это тоже чрезвычайно важно, а аргументы, которые при этом могут использоваться.

Чтобы появились аргументы, нужно для начала разобраться, что же такое право и что же такое свобода. И о чем мы говорим - о праве или о свободе употреблять наркотики.

Давай, может, как раз и попробуем посмотреть соотношение прав и свобод, потому что это явно не синонимы, а понятия, близко друг с другом находящиеся. И, возможно, от этого происходит путаница.

Как я уже сказала, в позиции INPUDречь идет именно о свободе выбора, что государство не имеет права его ограничивать. И по определению, свобода – это отсутствие каких-то ограничений, законодательных в первую очередь.

Если мы возьмем в исторической перспективе первобытнообщинный строй, то там никто никого не ограничивал. То есть ограничения были, на уровне табу, но совсем немного. И вот с каждым последующим столетием, затем - десятилетием, а сейчас – очевидно, что с каждым годом и даже месяцем количество наших свобод уменьшается. А законодательных ограничений становится все больше и больше.

Например, это очень интересно сказывается на свободе слова. Посмотри, насколько аккуратнее мы стали говорить об этой реальности. Как мы ограничены в высказывании своей искренней точки зрения по каким-то вопросам, находясь постоянно под угрозой того, что нас могут обвинить в экстремизме, в неполиткорректности, в нарушении прав тех или иных групп населения и т.п. И это процесс естественный. То есть он может нам нравиться или не нравиться, но та цивилизация, в которой мы живем, стремится к тому, чтобы свобода все больше и больше ограничивалась.

Это свобода. А права?

Так вот права или право – это такая общая привилегия, которая предоставляется гражданам правительством. И если моя свобода – это то, что у меня есть, то мое право – это то, что государство должно мне предоставить, и быть гарантом этого. Как и свобода, право следует тем же самым историческим периодам развития, только на протяжение времени количество прав увеличивается.

То есть ограничение свободы причинно-следственным образом связано с увеличением прав?

В некоторым смысле, права и свободы даже являются противоположными явлениями. То есть чем больше в каком-то обществе свобод, тем меньше в нем гарантируется соблюдение прав. И наоборот - чем больше прав мы хотим, тем меньше свобод у нас остается. В том числе, и свободы выбора, о котором говорит INPUD.

В этом ключе тогда становится понятно, почему мы пришли к такой странной картине с наркополитикой. Вот которую мы сегодня имеем на международном уровне. И почему зачастую умные люди без злого умысла принимают такие странные, мягко говоря, законы и декларации, исходящие из приоритетности права над свободой.

При этом свободами еще называются формы поведения, для которых гарантируется специальная защита. То есть моя свобода действий, а есть свободы как один из видов прав. Все это рождает невероятную путаницу, в рамках которой дискуссионность права или свободы употреблять наркотики только увеличивается.

СЛОВО О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ

Если бы это все оставалось только в поле дискуссий, тогда бы проблем не было. Но ведь в итоге все эти представления о свободе и праве уже не на международном, а на страновом уровне выливаются в репрессивные законы в отношении людей, употребляющих наркотики.

Это история, мимо которой нельзя пройти мимо. Давай представим, что вот есть некое общество, и там есть определенные законы. А как мы можем определить, где проходят границы закона? То есть понятно, что не надо мне диктовать, во сколько мне просыпаться. И если я просыпаюсь не в 7.00, а в 7.15, то меня штрафовать за это не будут. Тогда что может быть законодательно отрегулировано, а что нет? Вопрос теоретический, но который имеет отношение к нашей наркополитической практике.

Речь идет о целесообразности. Например, у закона есть некоторая цель – снизить смертность дорожно-транспортных происшествий. Принимается закон, и всех людей, которые перебегают дорогу на красный свет, решено, допустим, бить током. И соответственно потом мы чисто с практической точки зрения смотрим - достигает ли закон своей цели или нет.

Или он контрпродуктивен. И из-за того, что мы начали людей бить током, показатели здоровья в стране ухудшились. Да, возможно, люди и стали меньше гибнуть в дорожно-транспортных происшествиях, но инвалидность и смертность от наказания током возросла. То есть цель принятия этого закона, может, и достигнута, но это на фоне ухудшения других статистических данных. Также мы можем посмотреть на затраты, связанные с исполнением этого закона. Сколько денег нам как налогоплательщикам стоило внедрение этой практики.

Конечно, я сейчас это все очень упрощаю, но на самом деле мы можем смотреть на тот или иной закон или запрет именно с этой точки зрения. И понятно, что в этом фокусе криминализация себя точно не оправдывает ни со стороны изменения ситуации с потреблением наркотиков, ни в плане минимизации затрат на решение этого вопроса. Но проблема здесь заключается в том, что зачастую даже государственные режимы зла, так сказать, могут принимать и применять целесообразные законы.

Что ты имеешь в виду?

Расскажу один из моих любимых примеров. Первый проект, который пытался посмотреть на наркополитику с точки зрения целесообразности, был проект «Countthecost». Мы его делали с Симоной Меркинайте тогда еще в ЕССВ десять лет назад. Мы решили посчитать, сколько денег тратится на содержание людей, употребляющих наркотики, в тюрьмах в странах нашего региона. И сколько тратится, если их лечить.

В итоге оказалось, что в Кыргызстане дешевле сажать в тюрьму, чем давать людям заместительную терапию. И мы такие – упс. И что нам с этим теперь делать. Дело в том, что условия содержания в кыргызских тюрьмах десять лет назад были такие, что люди тогда практически умирали от голода. И расходы на исполнение наказания были меньше, чем на проведение лечения. То есть, мы привыкли показывать, что в Европе или в США в 10 раз дешевле человека лечить, чем сажать. А вот в Кыргызстане оказалось все наоборот.

Это что, оправдывает карательную наркополитику?

Нет. Но нужно понимать, что если мы слишком узко смотрим на целесообразность закона, то можем оправдывать преступные режимы в том числе.

НА ВСЕ ВОПРОСЫ НЕ БУДЕТ ОТВЕТА

Даш, я все жду от тебя однозначных и позитивных ответов, а ты даешь надежду и сразу же ее отбираешь. Уже я радовался законному «праву на кайф» в трактовке INPUD, но это оказалось призрачной свободой выбора, которого нет. Принял по ходу разговора теорию целесообразности как ключ к прогрессивной наркополитики, но она оказалась одним из инструментов режимов зла.

К сожалению, очевидных и простых ответов сегодня не будет.

Ок, на что еще тогда можно попробовать опереться в реализации прав людей, употребляющих наркотики, и понимания «права на кайф»?

На то, что называется принципиальным ограничением закона. Есть такой теоретик Джон Стюарт Милл, который ввел простой и очень понятный принципе – «принцип вреда». Он говорил, что вмешательство в свободу действий, особенно с применением силы или принуждения, должно иметь очень четкие обоснования. И это необходимость предотвратить причинение вреда другим.

То есть если мы закон трактуем как что-то, что ограничивает мои свободы, то государство теоретически может вмешиваться во все мои действия, если я, допустим, не застилаю кровать, встаю в 10 утра, перехожу дорогу на красный свет или употребляю наркотики. Да, но только в том случае, если они могут причинить вреда другому человеку.

Если я перебегаю дорогу, и водитель, чтобы меня не задавить, врезается в фонарный столб, как это относительно часто и происходит, то это мое поведение ведет к причинению вреда другим. И поэтому меня можно ограничить в моей свободе, чтобы я не переходила дорогу в неположенном месте. Но если я кровать не застилаю или делаю что-то, что не причиняет вреда окружающим людям, тот тут целесообразность не играет никакой роли. Мы даже не смотрим в эту сторону – повышение уровня застилаемости кроватей в стране, затраты и т.д. Просто такой закон не имеет права на существование. Потому что нет другой функции у закона кроме как защитить общество от какого-то вреда. И я считаю, что это очень важная штука для понимания того, что же происходит в наркополитике.

Что именно здесь важно?

Закон существует для того, чтобы я не причинил вред другим. Вред, если я причиняю его себе – то это вообще не про закон. Это про что-то другое. Свобода моя в этом не может быть ограничена.

И вот еще интересная штука – чистая, безвредная безнравственность, как Милл ее называет. То есть это какое-то аморальное поведение, но которое не причиняет вреда другим людям. С его точки зрения, нельзя ограничивать аморальное поведение просто потому, что оно аморальное. То есть не соответствует каким-то принятым в обществе нормам. Например, супружеская измена. Аморально? Ну да. Но ее нельзя законодательно запрещать. Пусть это будет делом церкви, которая как раз работает с такими вещами.

Кажется, что и наркотики можно взять и легализовать полностью. Потому что если мы опираемся на эту идею, то видим, что да, человек с помощью наркотиков может причинить вред себе. Но может и не причинить, что не важно. Главное, что другим людям мое употребление наркотиков не причиняет никакого вреда.

Это может логично означать – ну давайте все эти репрессивные законы отменим.

Мне, например, нравится концепция Милла. Но в той же Америке, которая до сих пор является источником разных концепций в теории права на сегодняшний день, никакого консенсуса по этому поводу нет. Поэтому однозначного ответа снова не выходит.

ВОЙНА

Итак, право, свобода, закон. И, наконец, репрессии. Откуда, как, почему? То есть опять же, огромное количество умных людей сидят и обсуждают, можно ли ограничивать свободу на употребление наркотиков, если оно не причиняет вред другим, или нельзя. Или вот мы с тобой в прошлый раз говорили про экономические теории. В 70-80-90-е годы уже все говорят, что единственная результативная политика по наркотикам – это легализация. Криминализация, как ни крути, даже в теории не может сработать во благо человечества. И при этом начинает развиваться политика нулевой толерантности, вот эта бесконечная война с наркотиками.

Которую развязал президент США Ричард Никсон. И который связал употребление наркотиков с преступностью… Тут важны тезисы, на которых строится сегодня наркополитика. Первый тезис, что употребление наркотиков – это не безвредный личный выбор или функция капитализма: это прямая опасность для потребителя и общества, в котором он живет. Второй тезис, что употребление наркотиков как меньшая угроза для потребителя и более высокий риск для невинных людей, которым из-за употребления наркотиков будет нанесен ущерб. И еще – нация, которая разрешает употребление наркотиков, становится диаметрально противоположной нации, где граждане живут свободно от насилия и страха.

Это все цитаты из Никсона?

Да. Они легли в сознание политиков всей планеты Земля, пережили самого Никсона на многие годы и до сих пор используются по всему миру. Вот она риторика современной наркополитики. Что человек, употребляющий наркотики, страшно опасен для общества. Идет сдвиг внимания, что вот этот «наркоман» сейчас пойдет с пистолетом добывать наркотики, и всех по дороге постреляет.

Будем объективными, тогда в Америке была достаточно сложная криминогенная обстановка. И не то чтобы это все было на пустом месте.

Но мир изменился. А эта риторика до сих пор доминирует 50 с лишним лет спустя в нашем мире. Согласно ей, употребление наркотиков является не актом личного выбора, не свободой и не правом, а общественно опасным деянием, которое затрагивает права тех, кто их не употребляет. И если мы в это все начинаем верить, в общественную угрозу, которая исходит от людей, употребляющих наркотики, тогда становится логичным, что криминализация не противоречит принципу ограничения закона.

Подводя итоги, которые сегодня никак не подводятся, что ты можешь сказать - в какой точке понимания так называемого «права на кайф» мы сегодня находимся?

Употребление или не употребление наркотиков может быть выбором, свободой, правом или функцией свободной рыночной экономики. И каждая там тусовка политологов, правоведов или экономистов будет об этом рассуждать с большим количеством слов в своих научных статьях. И главный мой вывод - важно это все читать, чтобы понимать, как и почему все работает именно так и в какую сторону движется.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

На извечный вопрос – кто виноват, мы, по-моему, ответили, или хотя бы постарались это сделать. И это здорово. Но важно понять еще один важный момент - что делать, в какую сторону двигаться, чтобы изменить ситуации в мировой наркополитике. Где та точка, к которой можно приложить архимедов рычаг наших усилий?

Более-менее простая рамка, в которой мы можем двигаться дальше, это как раз про консенсус по дискриминации. Все люди рождены свободными, и имеют право на защиту своих прав от нарушений, основанных исключительно на факте употребления наркотиков или наркотической зависимости. То есть все международные и правозащитные организации, которые что-то имеют сказать по этому вопросу, они сегодня однозначны в одном - это не может быть основанием для поражения в правах.

Как понять, те правоприменительные практики, которые есть в стране, они нарушают международное законодательство или нет? И что с этим делать дальше?

Все очень просто. Вот есть общественные кампании «по профилактике наркомании», как они в странах называются. И, например, в рамках такой кампании повесили билборды о том, что «наркоманка – плохая мать». В Москве такое было. Этот посыл сформирован на основе стигматизации и дегуманизации женщин, употребляющих наркотики. Все это нарушает 5 статью CEDAW, и с этим можно идти в международные инстанции.  

То есть в вопросе свободы и права на употребления наркотиков все очень зыбко и неоднозначно, а здесь все понятно.

Абсолютно. Также, в отношении гражданства, например, в Эстонии история. Там планировать начать людей, рожденных в Эстонии, депортировать из страны из-за ого, что они употребляют наркотики. Вот это прямое нарушение норм международного права. Здесь мы можем чувствовать себя уверенно. Или образование. Если в институт нужно принести справку о том, что ты не состоишь на наркологическом учете, это прямое нарушение норм международного права, конституции и права на образование. Но чтобы применять эти нормы в наших странах, нам нужно получить как можно больше международных судебных решений и рекомендаций по нашим жалобам и теневым отчетам в комитеты ООН, Совет Европы и т.д.

При этом никто эти рекомендации и решения в странах не выполняет. Ну, может быть, Эстония выполнит, и то под большим вопросом.

Смотри, каждое подобное решение становится частью национального законодательства. Потому что по нашим законам, в том числе и в России, международное право является частью национального права, при этом даже более высокого уровня, чем конституция. То есть если CEDAW или другой международный комитет решит, что тестирование на наркотики на рабочем месте нарушает права женщин, то на это можно опираться в судах страны. Понятно, что эти самые суды по-разному будут реагировать. Но в такой драконовской стране, как Россия, Верховный суд, например, обращает на это внимание. У него вариантов нет, пока страна не вышла из различных международных договоров.

Здесь именно вопрос в планомерной работе в большом количестве стран и обмен этой информацией, чтобы создавать новую рамку, в которой те же правозащитные организации не будут бояться сказать, что проблема не только в криминализации, но и в ограничении свободы.

Мы же с этого и начали. Вот INPUD не боится говорить, что существует право выбора, чем я хочу менять свое сознание – алкоголем или наркотиками. И не надо государству влезать и ограничивать мою свободу.

И это главный вывод, который я сделала по итогам изучения этого вопроса. Собственно, с чего началась реформа в Португалии. С того, что там было официально признано, что люди помимо всего остального употребляют наркотики и в рекреационных целях. Не потому что они больные, не потому что им эти наркотики кто-то «впаривает». А просто потому что это их неотъемлемая часть жизни, и они делают это для удовольствия. И вот именно в этот момент наркополитика Португалии поменялась на 180 градусов.

Пока мы представляем всю ситуацию с наркотиками как историю про болезнь, да, мы выигрываем в каких-то судах, начинаем чувствовать какую-то почву под ногами, но это ограничивает нас серьезно в движении в сторону прогрессивной наркополитики. Если мы сами будем продолжать паталогизировать сообщество - вот мы больные люди, поэтому не надо нас сажать, если мы этим ограничимся, мы не сдвинемся дальше. Паталогизированная личность не будет пользоваться полной свободой выбора, в этом и есть суть психической патологии. Тут можно Мишеля Фуко почитать, если кому интересно. Но если хотя бы организации снижения вреда, активисты, правозащитники, дружественные нам врачи и полицейские перестанут говорить о людях, употребляющих наркотики, как исключительно о больных, это уже будет сдвиг в позитивную сторону. И это можно сделать уже сегодня.

Текст: Александр Левин

Евразийская сеть людей, употребляющих наркотики, призывает всех неравнодушных людей поддержать Андрея Ярового и добиваться его освобождения.

Напомним, Андрей Яровой, гражданин Украины, с 27 августа 2018 года лишен свободы на территории г. Луганск. В настоящее время он находится под следствием по подозрению в контрабанде наркотиков. Предметом «контрабанды» являются официально зарегистрированный в Украине лекарственный препарат заместительной поддерживающей терапии Бупренорфина гидрохлорид, полученный им по рецепту для собственных нужд в рамках действующего законодательства накануне в Киевской городской наркологической больнице «Социотерапия».

Мы считаем, что правозащитники по общему правилу должны иметь возможность осуществлять свою деятельность свободно и не опасаясь негативных последствий для себя. Поэтому ситуация с Андреем Яровым вызывает у нас глубокую обеспокоенность. Как и в любых подобных ситуациях, мы полагаем что главное - чтобы Андрею был обеспечен справедливый суд в соответствии с международными стандартами, и ждем его скорейшего освобождения.
Больше информации о том, как помочь Андрею, читайте здесь (http://www.volna.in.ua/?p=841)

Спасибо за вашу поддержку и помощь!